Кот наплакал

Sun, 25 Oct 2009 20:12:06 GMT

Несколько раз введя в поисковиках словосочетание "Территория любви" - название спектакля, где играет Л - я получила не просто контекстную рекламу, а печальную трёхчастную поэму о человеке, поставившем под сомнение всё. Три объявления гласили:

- Нужен нормальный мужик?
Хватит гадать. Пройди тест и получи описание мужика для тебя.

- Введи номер телефона и узнай, где находится абонент.
Вся информация по карте. Вся территория России. Не дай себя обманывать.

- Насколько вы умны?
Узнай, тупой ли ты. Пройди iq тест. Оцени свой потенциал.

Thu, 22 Oct 2009 18:48:29 GMT

Кто любит прачку, кто любит маркизу, а мне по-настоящему хорошо и спокойно, когда я что-нибудь пеку. Я пеку часто и неразнообразно, не очень ловко и не особенно эстетично, но со страстью, размахом и уверенностью, отличающими любого дилетанта. Из всех субстанций только тесто, пластилин и крупа обладают этим неописуемым осязательным магнетизмом, как чётки, как ещё не улёгшийся, с воздухом взбитый снег - когда ладони начинают повизгивать от желания, становятся вдруг гуттаперчевыми и умелыми, и ты тузишь тесто, как щенка, погружаешься в него, сжимаешь его в кулаки, а оно выходит между пальцами - липкими перепонками, ванильными, гладкими рюшами яичного цвета . И ты обязательно чешешь нос о плечо, прижмуря глаз, потому что руки все в сладости; ты крутишься, нагибаешься, приседаешь, переступаешь, встаёшь на цыпочки - доставая, дотягиваясь, открывая, вытаскивая, споласкивая - как будто стягиваешь всю кухню в одну живую сладкую точку, как будто из множеств создаёшь целое, спутывая, приводя их в единый узел,. Ты сама повторяешь чудо, заключённое в каждой буханке хлеба - рождение; и ожидание, и набухание, и вызревание, и липкость, и сырость, и воды. И наклоняешься над приоткрытой печкой, совея от медового пара и обмотав руку полотенцем, и густой скоромный воздух в духовке сворачивается и дрожит от волнения; а когда разгибаешься, то крестик, раскалённый от потоков жара, шлёпает тебя по груди, оставляя на коже, там, где под ключицами две косточки образуют выпуклый гребешок, маленькое красное тавро.
В последнее время мне ужасно нравится искать в своём поведении какую-нибудь очень причудливую систему; приятно осознавать, что ты носишь в себе принцип - как числовая последовательность "продолжите ряд" из детских математических журналов. Мы с К недавно выяснили, что я, например, очень быстро и неприязненно делаю всё, что связано с моим телом: я молниеносно ем, принимаю душ совсем не по-женски, за десять минут, расценивая это как необходимую процедуру, а не как способ расслабиться; я ненавижу валяние в ванне за протяжённость и вымученность, и всегда с ужасом относилась к людям, читающим в туалете. Такие же системы я пытаюсь отыскать в том, что я делаю, говорю и ем; это как-то необъяснимо упрочивает моё положение в жизни. Это всё смешно, но вот выходит, что толком я знаю только себя; про одну себя могу сказать вдруг удачно и непошло; только в своей голове знаю правильные дороги, не плутаю, не выкобениваюсь, не ищу слов. У каждого где-то в ядрышке, в самой-самой тёмной, наэлектризованной церебральной серединке спрятана книжка про себя - кому-то повезло её написать, а кто-то так и ходит всю жизнь, не умея выбрать слов, ходит с ней, как с громадным гнущимся от наполненности сундуком, зашитым глубоко под лоб, сундуком, к которому не подберёшь ключа. И иногда думаешь - нет, я всё-таки её напишу, она вибрирует в тебе и подходит, как закипающее молоко, как тошнота, я прислушиваюсь к её приближению, а потом с ужасом вижу, что могу только сделать так, что каждый человек, который в этой книжке появится, будет я. Только я, иначе никак: один будет таскать в кармане мускус, который так никому никогда и не понадобится. Другой будет вечно оплакивать стремление жизни к законченности, к подобью целого. Третий будет не выносить кошек, и изюм, и писать от руки, и собирать крошки пальцем, и носиться со своей памятью, как с писаной торбой, и трястись над всеми заключёнными в ней мелочами, и пересчитывать их едва ли не ежедневно, как скупой рыцарь, маниакально боясь забыть название улицы в Стокгольме, или стишок, или иностранное слово. Четвёртый будет мечтать о побегах, мгновенных, сладостных и спасительных, занимающих только один удар времени, достаточный для моргания, для моментальной потери бдительности обвиняющего глаза - сбегая, он будет оставлять по себе только смазанный сгусток воздуха, тающего от движения, как след от горячей чашки. Пятый будет писать себе списки и перечни, и раздавать событиям артикулы, и записывать свои привязанности, родинки, потерянные пуговицы и найденные монетки. И их так много - моих нашинкованных копий, они стоят ко мне в огромной очереди, вьющейся вдаль по законам ренессансной перспективы, им никогда не вылезти никуда из моей записной книжки, потому что на свету они чернеют и вянут. Если бы когда-нибудь суметь; я написала бы её - мою книжку о банальностях, потому что больше ни о чём писать не имеет смысла, потому что только банальности по-настоящему дорого стоят, только они прекрасны и подлинны, и страшны, и огромны; но у меня не получается: я открываю в себе все окна, и шлюзы, и вьюшки, и из меня льётся одно большое-большое и никому не нужное "обо мне".
Я знаю, что часто повторяюсь; это не страшно, если от раза к разу что-то будет заостряться, и прокол получится поглубже и почётче, и через него выйдет хоть что-то. Во мне играет температура и необычная суточная праздность, с ней связанная. Я лежу в густом жару, как в ванне горячего киселя, среди собственных спутанных волос на пропахшей ими подушке, вдоль кровати стоят чашки с остывшим чаем, покрытым рваной бензиновой плёнкой. Скоро будет звонок в дверь, и прокуренный холод из подъезда, и капли, принесённые с улицы, и катание по коридору в носках, и ледяные щёки.

Mon, 12 Oct 2009 08:34:19 GMT

Пришло какое-то странное время; моя голова стала работать только на вход, как вертушка при входе в зоопарк или такая, которую устанавливают в летках голубятен. Иногда я пытаюсь что-то из неё вытянуть, заставить себя придумать или произвести хоть что-то, но там абсолютно сухо и гладко, будто никогда и не было выхода, ничто не хочет быть ни сказанным, ни придуманным, ни - хоть из соображений гигиены - сплюнутым прочь.
Я стала болезненно пристальна к мелочам: я подолгу рассматриваю ободки чашек, с наслаждением точу цветные карандаши своего маленького ученика, разглядывая радужную пыль и пронзительно пахнущие стружки (смотри, какие локоны - говорит мне шестилетний Дениска) я замечаю покраснение вокруг чёрной точечки прокола в собственой ушной мочке, или призрачный отпечаток слов, выведенных мною же двумя строчками выше на странице,ещё блестящих от свежей чёрной пасты и прилипших к ребру моей левой, моей пишущей ладони - я переношу их дальше, отпечатывая тут и там, всё бледнее и бледнее, как эхо; из-за того, что я пишу дальше, я набираю на руку новых, мокрых и жирных строчек, накрывающих старые, и вся эта буквенная какафония мажет по всей странице, старое светит через новое, как хиреющие наследственные признаки, мешающиеся на новорожденных лицах с новой кровью - и так пока я не помою руки. Во дворе на асфальте, вздутом и мягком, всосавшем недельный объём дождя, кто-то уронил ведро побелки или белой краски, плотный такой пластилиновый шлепок, от неё во все стороны текут молочные реки, и собаки бегают по ослепительно белым кривым, как кометы, и так странно выглядят на чёрном белые следы, потому что кажется, что должно быть наоборот, и это как будто показано в негативе.
У Л есть очень характерное для него слово "аккуратный"- он пользуется им всегда, когда хочет что-то похвалить, и оно значит не совсем то, что у других людей. Аккуратный человек - это спокойный, добрый и постоянный, и который, например, вначале хочет обзавестись надёжной материальной базой, а потом жениться, не поддаваясь страстям. Аккуратный фильм - это что-то нежное, свежее, с чистой сюжетной линией и эстетически продуманным видеорядом. Аккуратно играть - это без царапин и сколов, последовательно, совершенно в мелочах и без всяких теневых мест. У него это большое-большое понятие, которое значит - чистоплотный, ясный, светлый, стабильный, сдержанный, гигиеничный, красивый, здоровый. Я думаю, что не особенно аккуратна.
Эти два абзаца задумывались как прелюдия к чему-то принципиально значимому, что теперь - я уже понимаю - не получится сказать.
Может, завтра.

Sat, 12 Sep 2009 18:28:39 GMT

Звереть, сидя в одной аудитории с людьми, которые начинают сдавленно хихикать и переглядываться, когда им читают лекцию о Фалесе Милетском - невероятная банальность.
И всё-таки как трудно НЕ звереть.

Да, а ещё я утром придумала слово "беззаботица" и не знала, куда бы его деть.

Mon, 31 Aug 2009 22:05:16 GMT

Ничем не унять детскую тягу к подведению в этот день каких-то воображаемых черт; к тому же, я зачем-то купила стопку плотной цветной бумаги.
Сегодня я переходила улицу, посередине которой сидела запаршивевшая, кудластая, чёрная собака с душераздирающей прямоугольной мордой терьера, совершенно не подходящей к большому мохнтому телу, и мокрой бородой, наполненной песком. Поток машин стопорился и гудел, расступаясь и обнимая её, как валун, а она смотрела перед собой будто неживая.
Дворы напонены преющей падалицей, лопнувшие плоды размазываются под колёсами машин, источая запах; дети прокатываются по ним на бегу, пятками оставляя на асфальте полосы шипящего коричневого сока; оградки впиваются в облокатившиеся на них деревья и заставляют стволы расплющиваться вширь каскадом крупных окаменелых побдородков, или ещё как будто у полной женщины вытекают бока за пределы чересчур тесных брюк. Около помоек разложено блестящее от дождя старьё - перегнутые плешивые кейсы с задранной подкладкой и выбитыми пряжками, ряды отливающих зеленью банок с ржавыми донцами, похожие на стеклянную гармонику, ботинки с вываленными, как у собак, языками, стопки книжек, покрывающихся крупными фестонами от влажности.
Лето почему-то всегда приходит, а осень - возвращается, я ничем это не могу объяснить; все они невероятно похожи и от этого обдают меня особенно острым чувством круговоротности, возвратности, повторности - каждое лето пишется наново, что-то всегда перекраивается, или находится, или обрушается, - но потом начинается сентябрь, и это всегда одно и то же чувство беспомощного движения: как будто я маленькая и смотрю из окна едва-едва набирающего ход автомобиля на удаляющийся пейзаж; сковозь вращение бликов и радуг, сквозь разъезжание опрокинутых крон, отсветов и случайных отражений, сквозь собственный растянутый лоб, и искривлённые облака, бегущие по параболе, я внимательно смотрю, как удаляются предметы, как будто вытягиваемые из моего зрачка пылесосом, я уезжаю, не умея предсказать и понять этого движения, и людям снаружи, наблюдающим, как в стекле мешаются щёки, ладони и тучи, на мгновение обязательно кажется, что в машине меня нет.
И я понимаю - я по-прежнему пытаюсь перейти в следующий класс. Или отряд, или семейство.

Sun, 26 Jul 2009 16:42:38 GMT

Вот: я страсть как не люблю людей с активной жизненной позицией. Я не люблю тех, которые знают-чего-хотят; тех, которые держат руку на пульсе, не люблю политически осведомлённых, убеждённых, упёртых, не люблю борцов и стоиков, и даже побаиваюсь оптимистов. Я с ужасом отношусь к людям, наперекор вселенной идущим к Большой Цели, которой они Обязательно Добьются, к людям, которые намеренно ставят себя в конкурентные ситуации, живут в постоянном броске, считают свои и чужие баллы и очки, Верят в Себя, и - в самом отчаянном случае - говорят об этом окружающим. Мне внушает отвращение и тоску поигрывание желваками и демонстарция собственной несгибаемости со стороны людей обоих полов; всю жизнь я избегаю существ модели "Машка-стальная-ляжка", людей, берущих веса, настаивающих, доказывающих, грызущих удила; человек, готовый бороться за что бы то ни было, поднимая тучу пыли, вызывает у меня только страх: когда года два назад я нашла таракана в котлете, купленной в консерваторской столовой, мне ни на мгновение не пришло в голову потрясать им перед поварами. Для меня непостижимы люди, становящиеся старшими по подъезду, или председателями родительского комитета, или собирающие деньги на проездные; и безгранично загадочны те, кто имеют какие-то политические симпатии, радеют там за что-то, томятся, отслеживают, тратят себя на сопереживание чему-то общественному и многосоставному, чувствуют себя важнее и радостней, когда кто-то, с кем они ни разу не говорили, побеждает на выборах, смотрят, читают, неистовствуют, объединяются в общества. Я не верю в стоит-только-захотеть и я-вам-ещё-покажу; нет, я не потешаюсь над ними и не считаю такую жизнь чему-либо противоречащей; не знаю почему, я просто очень расстраиваюсь, видя человека, держащего свою жизнь в двойном нельсоне и победно озирающегося по сторонам.
Самое смешное, что я с трудом могу сформулировать, что именно я готова этому противопоставить. Наверное, вот такое:

..Все было совершенно ясно, и тем не менее Кнехт никогда не видел и не признавал этого в полном объеме. Ему было явно на роду написано как бы автоматически, без усилий везде попадать в число избранных, находить восхищенных друзей и высокопоставленных покровителей, ему не было дано право осесть в тени у основания иерархии, а было суждено постоянно приближаться к ее вершине и яркому свету, которым та озарялась. Ему предстояло не подчиняться, не вести жизнь вольного ученого, а повелевать. То обстоятельство, что он заметил все это позже, чем другие, находившиеся в сходном положении, давало ему эту неописуемую дополнительную долю обаяния, эту нотку невинности. А почему он заметил это так поздно и с таким даже
неудовольствием? Потому что всего этого он вовсе не добивался и не хотел, потому что не испытывал потребности властвовать, не считал приятным приказывать, потому что гораздо больше желал созерцательной жизни, чем деятельной, и был бы рад еще много лет, а то и всю жизнь оставаться неприметным студентом, любопытным и благоговейным паломником святынь прошлого, кафедральных соборов музыки, садов и лесов мифологий, языков и идей. Теперь, увидев себя неумолимо вытолкнутым в vita activa (деятельную жизнь (лат.)), он гораздо сильней, чем дотоле, почувствовал напряженность
домогательства, соревнования, честолюбия в своем окружении, почувствовал, что его невинность находится под угрозой и что сберечь ее не удастся. Он понял, что должен теперь пожелать того, сказать "да" тому, что было ему без его желания определено и назначено.

Я верю в эту определённость и назначение, в тихие победы, победы без манифестов и талька на ладонях. Может быть, и вправду в моём ужасе перед vita activa во весь голос говорят смущение, робость и лень; но потенциальная опасность их уменьшается уже одним тем, что в какой-то мере я это осознаю.
Ещё вот я мыла вчера в миске едва выкопанный из земли лук - с скользкими хрусткими головами, белыми, яблочными, постепенно зеленеющими к макушке, и длинными полыми вершками, полоскавшимися в воде как косы; это так было красиво.

Thu, 23 Jul 2009 08:49:15 GMT

Утром можно молчать; я медленно хожу по квартире, наслаждаясь тем, что по кафельной плитке можно ступать совершенно бесшумно; я ставлю ноги тесёмочкой, словно иду по канату или бордюру, и зачем-то соответственно раскидываю руки; балансирую, доверяя каждому шагу свой вес в полной тишине. Мои перемещения не мешают едва слышным самолётам, которые проплывают где-то в массах летнего воздуха, сквозь кроны деревьев, не отбрасывая тени.
Я смотрю из окна на пустой, в солнце, двор, и притворяюсь, что я как будто бы перестала грести и растягиваюсь в глубокой тёплой воде; она едва слышно мурчит, наливаясь в уши и выливаясь обратно. Меня держат сложенные лодочкой громадные ладони, медленно влекущие меня куда-то, я едва заметно еду на исполинской тихоходной карусели. Иногда эта сила движется быстрее, выкручивает и подбрасывает меня, крепко взявшись за мои лопатки, как объятый ветром параплан; иногда она идёт шагом, как поезд, в котором ты просыпаешься с утра, и, перевернувшись на живот на своей полке, больно запрокинув голову, убирая с лица волосы, горячие от сна, смотришь в окно на его беззвучный улиточный ход, и гадаешь, едет ли он взаправду, или это ты сдвигаешь вид из окна своим мысленным усилием.
Все кругом одержимы какими-то своими ручными маниями; кто-то ищет восхищения, кто-то самоутверждается, кто-то вьёт гнездо; я же мучаюсь собственным однообразием, казню себя за него и пытаюсь разглядеть того, кто влечёт меня через все эти дома, поезда, ландшафты и дни рождения, кого-то, кто вертит все эти сферы и оси, и видит что-то - там, где я не успеваю различить ничего, кроме случайностей. Я словно сижу на земле посреди громадной крутящейся площади, передо мной взмывают дома, на балконах мелькают люди, из окон плещут занавески, птицы путаются в антеннах и белье, и тут же всё это ныряет в брусчатку, уступая место заднику, изображающему белую комнату с плачущими детьми и бубнящим телевизором, с сутулыми кошками и резиновыми грушами для промывания носа; поверх неё вырастает пустая деревянная веранда с разбросанными детскими кубиками и мелками, с чашкой поплывшей малины, со случайными листьями, по которым гуляет солнце; она мгновенно складывается, как бумажная, оказываясь парящим с дождя, залитым садом, где две безмолвные женщины в панамах, подкатав штаны повыше крепких смуглых колен, собирают облепиху в эмалированные миски. Я смотрю и почти ничего не понимаю, мне хочется только заплакать, потому что я не знаю, что из этого важно, как мне запомнить всё это, что с этим делать, потому что не я выбрала все эти картинки. Люди, со смехом играющие в темноте в бадминтон посреди двора, окаймлённого типовыми домами такой высоты, что он кажется низвергнутым в тартар; многокилометровая линия прибоя, отглаженная ветром в одно дышащее пятно, извив мраморной лестницы с лужей светлеющего по краям кофе, словно кому-то на ней стало плохо; неизвестная мне улица, погружённая в прогретую летнюю ночь, удивительно тёмная, с постоянным намёком на то, что вот-вот её по диагонали пересечёт крошечная, как в Кратове, заросшая травой и цветами железная дорога. Я закрываю глаза и вижу собственное лицо, обрамлённое смазанной круговертью причёсок, будто я уснула, лёжа в мелкой воде. Иногда я боюсь перепутать какие-то из этих картинок с виденными мной фотографиями, их тасуют передо мной, желая мне что-то передать, или показать, или вообще без всякой цели, я ищу на проделанном мною пути какие-то ошибки, развязки, правильные и неверные повороты, пытаюсь сделать выводы, подводить черты, наказать или поощрить себя, но в такое утро, как сегодня, я понимаю: как свадебная кукла, привязанная к капоту, я просто еду и смотрю, и комнаты меняют цвет и хозяев, и всё больше веток метро получают статус "моих"; мне страшно.

Wed, 22 Jul 2009 06:05:53 GMT

С ума сойти, насколько чудовищен слоган последнего телефона Nokia - вчера ехали по Волгоградскому проспекту, и я несколько раз подряд вздрагивала, потому что билборды справа с бодростью физкультурников призывали: "Nokia N97. Живи в потоке!"
Пожалуй, трудно вообразить себе нечто, привлекавшее бы меня - потенциального покупателя - меньше, чем жизнь в потоке; а ведь кто-то придумал этот слоган, и получил за него деньги.

Mon, 20 Jul 2009 09:21:58 GMT

Я выцыганила себе в подарок шаровары с тесёмками, крошечными маками и щемящими оборками из палевого шитья. Теперь мои голые ноги торчат из них, как палочки из облака сахарой ваты. Вчера, слушая, как они полощутся и парусят вокруг моих обсыпанных мурашками ляжек, я летала на цепочной карусели в парке Горького: как я дала себя на это уговорить, до сих пор не совсем понимаю. Стояла невозможная жара, всё кругом светлое и тусклое, как будто вымочено в отбеливателе, откуда-то с реки доносятся вопли терзаемых на американских горках, и я лечу по большому воздушному кругу, впившись сладкими от мороженого пальцами в цепочки, и морщусь от ужаса, потому что боюсь задеть ногами деревья и оградки внизу; а какие-то бесстыдные несокровенные дети за мной, скучая, говорят: "неа, совсем не страшно".
С некоторых пор я могу читать только Туве Янссон. Подогретый брусничный сок, грелка для кофейника, трамвайчик из пенки. Хуже того, я ем сливочно-грушевое пюре Nestle (от шести месяцев, рекомендовано НИИ питания РАМН), невзирая на его бессовестную дороговизну; ем наполовину не из-за самого пюре, а из-за высокого и краткого вакуумного хлопка, издаваемого крышечкой при первом повороте.
Ещё я гоняюсь с ножом за воздушными шариками.
Недавно ими был заполнен весь дом. Постепенно выдыхая гелий, они худели, спускались с потолка и начинали сомнамбулически странствовать по квартире, влекомые невидимыми потоками тепла и перемещениями воздуха. Они с отсутствующими лицами зависали посреди коридоров, неслышно входили, пересекали комнаты, бесшумно подкрадывались сзади к обедающим и укладывались в тарелки с убеждённостью и непроницаемостью лунатиков; как глухонемые рыбы, они волокли за собой хвосты из золотых ленточек; постепенно темнея и оплывая, покрываясь отёками и растяжками, они курсировали всё ниже и ниже, иногда улетая за ветром из окна, иногда падая жертвами щипчиков и ножниц.
На груше появились плоды: их целая тьма, ярко-зелёных, размером с вишню, торчащих во все стороны на тугих черешках. Стоя на пропитанном кошкой некрашеном дощатом полу, я рассматриваю их и, совершая усилие, мысленно надавливаю на тонкую крапчатую кожицу ногтем, так, что на ней должен остаться чёткий узкий надрез, полукруглый, как плачущий рот, белый, пенящийся. Л, заглядывая на балкон, говорит: "Брось, я уже считал - их пять тысяч двести шестнадцать", и тут же фотографирует меня - на фоне светлого зелёного струения, среди бликующих окон я выхожу слегка нечётко, глаза и волосы кажутся куда темнее, чем я где-то внутри себе представляю, и лицо у меня чрезмерно серьёзно.
Пятки уже не отмываются; обгоревшая между лопаток кожа сразу кажется очень толстой.
Иногда в Москве начинает одуряюще пахнуть морем. Эта иллюзия настолько сильна, что, поражаясь собственному идиотизму, я тяну шею, выглядывая, не сверкнёт оно ли между домов, не остановит ли улицу, бегущую под горку, каменная полоска набережной, за которой кончается земля. Особенно сильно пахло недели три тому назад в переулках между Сретенкой и Трубной, где дома стоят тесно, людей нет, а улицы как одна мчатся вниз, заставляя машины парковаться в смешных позах и давая мне ложные обещания. Пахло разморенными камнями, стеблями, жаром, и отчётливо - им, скорее не самой водой и толщей, а чем-то, что должно её сопровождать, чем-то, что всегда намекает на море - бьющиеся по ветру белые скатерти, крупитчатый кварц, тёплые доски купален, все эти не имеющие собственного запаха вещи, каким-то образом сливающиеся в один огромный, просторный, розовый, холодный запах моря перед завтраком. Я дышала старательно и громко, будто меня просит врач, и чувствовала, как меня всё сильнее заполняет особого рода пустота, которую я всё время слышу в себе в последнее время - какая-то удивительная, гладкая и равнодушная, вроде дистиллированной воды.

Wed, 15 Jul 2009 20:42:53 GMT

Он должен был быть: месяц сарафанов.
Месяц пикников в рослой - выше меня - траве, месяц колокольчиков. Остывающих ночами улиц, продранных сандалий, забытых ключей. Месяц гостей, предупреждающих о себе звонком сразу в домофон, и скорее всего в полвторого ночи; качелей, вертящихся юбок, тёплых валунов, кошек, выглядывающих между ветвей. Месяц без дней недели, искуственного света, без сна и без слёз, месяц отъездов. Месяц событий - еле упиханых в тридцать дней, как в раздутый чемодан, тех, которые потом можно распаковывать целый год, особенно в суицидальном ноябре, среди темноты и авитамноза. Месяц солёных волос, обожжённых лопаток, книг, лишившихся обложки и приобретших морщины от мокрых пальцев - месяц банальностей. Месяц непрерывно рожающей, как глупый смородиновый куст, духовки. Месяц балконов, льняных салфеток, сливовых косточек, ночёвок не дома, бретелек, праздношатаний, записок, заучивания стихов, ночного аппетита, сырых полотенец, месяц сладких пальцев и усталых ног, и главное - уверенности, бесшабашной и потайной, что всё это только разбег, что самое главное будет потом. То, что расположилось в самой сердцевине лета, никем не подсмотренное, надёжно укрытое клевером, морскими приливами, детскими книжками - такое фантастическое, что его и вымолвить страшно, о нём и мечтать неловко.
Мне не нужно было так много о нём думать и так часто его воображать. Мне снится, будто я выбрасываюсь в ночь из большого окна какой-то немыслимой высотки, из тёмной комнаты с громадной диктаторской кроватью по пояс, и пугающими стремянками, и молчащими, но очевидно населёнными складчатыми портьерами - я выбрасываюсь с подоконника и тотчас лечу через плотный прохладный воздух, как на титанических качелях, подвешенных где-то за пределами всего вообразимого; чувствуя, как взлетает во мне ошалевшее от ужаса сердце, я лечу, как будто в ворохе хлопающих чёрных простыней, и развожу темноту плывущими руками, описывая крупные дуги; подо мной мерцает мокрая Триумфальная площадь, совершенно пустая, с зарывающимся в землю, как река, Садовым кольцом, с призрачной гостиницей Пекин, подвешенной над мокрой брусчаткой и готовой взлететь ко мне очень по-витебски, по-шагаловски, там внизу моросит дождь и светят фонари, и нет никого, кроме памятника; и темнота за мной наполнена парящими с тихим звоном пятипалубными театральными люстрами, с их подвесками, цепочками, серёжками, они колышутся в невесомости; они рассевают на лету косяки одинаковых мутных хрусталиков, похожих на потоки риса, и обгоняют меня, медленно вращаясь.

Sat, 06 Jun 2009 22:03:50 GMT

Вчера был такой ветер, что деревья кренились и выли, и пыль мчалась через темноту вихляющими кольцами, как гигантское серсо. Я бежала к подъезду, облепленная ледяным платьем, и надо мной толкались тонны синего воздуха, и меня то и дело обдавало крупными каплями, и полное ощущение было, что я бегу по дну разверзшегося моря, по узкому каньону внезапного отлива, как будто два громадных водяных жернова разошлись на мгновение, вдыхая и обнажив тонкий светлый пробор девственного дна, и уже слышен скрежет сходящихся обратно рёбер, и узится суша, готовая к удару.
От простуды и обиды мне целыми днями хочется есть - я на ходу думаю о сытном, горячем, круглом: об обезболивающих пирогах с чем-нибудь очень тучным, вроде картошки и сыра, о ласковых плотных сырниках, о толстенькой рисовой каше, где мягкие зёрнышки катаются в супе из сладкого белого молозива, о ясельных печёных яблоках, о самодельном твороге, кислом, горячем,едва отброшенном, хранящем сеточку обнимавшей его марли, как щека запечатлевает подушку. Мне нравится мысль о том, как вся эта пышная теплынь оказывается во мне, убирая громкость внешних источников звука, как между мной и миром прокладываются глухие ватные одеяла, и всё становится невозмутимо, густо, добро, как картофельное пюре. Прочтя до половины Хаксли, я не могу сказать, что нахожу порядки Мирового государства безусловно чудовищными, ничуть.
Нет никакого одиночества хуже того, которое испытывает провожающий. Пока мы бежим на поезд, хлопая себя по ногам сумками, пока отыскиваем ручку, чтобы заполнить какие-нибудь декларации, пока вместе щуримся на табло - мы как будто играем в свой собственный, настоящий отъезд; но вот провожающих просят покинуть вагон, или толстая жёлтая изолента с рваными краешками, наклеенная на грязный пол, отмежёвывает ту часть пространства, где стрелки часов пойдут иначе и для других, и ты остаёшься, созерцая громадное зияние, на пустом перроне, и уходишь с чувством неловоксти и смятения, не обязательно тоскуя по тому, кто уехал, но скорее - унося с собой чувство незавершённости, обмана, как от несостоявшегося чихания, как от сопереживания чужому экзамену: ты трепетал так же и даже больше, чем сам экзаменуемый, однако поздравят потом не тебя, и ты толком не вознаграждён достигнутым им успехом, потому что всё-таки он - не твой. И давясь этим холостым выстрелом, стыдясь отсутствия багажа, ты тихонько уходишь из места, откуда все остальные уходят - возвратившись.
Глядя в окно на своё лицо, наложенное стеклом на толщи бушующей листвы, в смрече растерявшей свои ветви, я дышу на него и смотрю на то, как наружный холод сжимает в точку пятно белого пара, оставленное моим выдохом на изображении моих же губ; вокруг меня поезда словно бы беспрерывно уходят, выстреливая куда-то в ионосферу, как дымовые шашки, и я послушно покидаю все вагоны, я всматриваюсь сквозь окно со вспученным, с бензиновой радугой, стеклом, и вижу: у всех есть куда-то какой-то билет с местом, у всех собраны чемоданы, всем надо поспеть - у меня нет ничего, кроме волшебного платяного шкафа в моей голове, вроде того самого, приведшего Люси в Нарнию - если сосредоточиться хорошенько, если зажмуриться - то между унафталиненными шубами и вправду забрезжит свет, а там будет что хочешь - взлетающие к разгулявшемуся небу мостовые, и дети, дразнящие поливальные машины, и витрина лавки, которая торгует марципановыми человечками, и рыба, ходящая в прозрачном заливе под яхтами, и тучные паромы, салютующие наполненной колясками пристани; да только что в этом проку, ведь о них никто не узнает, потому что никого ни у кого нет, только я - сама у себя, и я никогда не смогу привести туда кого-то, и гордиться, и показать, и услышать - "боже ты мой, как же здесь красиво".

Sun, 17 May 2009 21:37:07 GMT

И в каждом глазе у меня столько воды и соли, что картинка кривится и кренится, и под нижними веками кто-то как будто рисует мне бесконечную медленную стрелку, вытравливает кислотой; я боюсь моргнуть, и чувствую, как глазные яблоки тонут и катаются, как две круглые карамелины под чьим-то играющим языком, и всё идёт разводами, оплывает, напрягается - бывает, если в чашке - воды с верхом, и на ней образуется прозрачный выпяченный глаз, трепещущий, как желе, от своей готовности пролиться, распятый силой поверхностного натяжения. И всё тает, кружится, размазывается, распухая и сжимаясь, попадая в раскрошенную линзу; я оказываюсь среди плавучих пастозных пятен, и вдруг отчётливо ощущаю нитку, всё это время держащую меня на плаву, тоненькую гнутую орбиту, по которой я еду, аккуратно складывая предметы и звуки вокруг себя в слитную картинку, выбирая на неё ту или иную реакцию, называя её, предсказывая следующую; я чувствую, как в моём черепе бесконечно складывается химический стомиллионный пазл, содрогаясь от электричества, пружиня, как стрекозиный глаз, укладывая во что-то связное и осмысленное груду разноцветных масс, поток шумов, текущий отходами хаос, через который проложена моя орбита. Я чувствую, как нитка натягивается и звенит - и издалека вижу, как оно было бы, потеряйся в этом пазле один кусочек; я вижу, как размыкаются все звенья и с опускающимся шумом встают турбины; все связи вдруг рвутся, и мир перестаёт складываться в картинку, оставаясь набором шаров, лучей, плоскостей, волн; я как будто уношусь каким-то встречным течением, молча созерцая заваленный цветными валунами берег; домики становятся кучками кубиков, лес - мешаниной углов и линеек, и в своём роршахе я больше не могу отыскать ни располовиненного яблока, ни летучей мыши, ни двух людей за чаепитием - а только симметричную и безмолвную кляксу. И вдруг я понимаю - как фантастически близок этот порог, как просто сойти с ума, я чувствую, что, смыкаясь с действительностью ежесекундно, как иголка с пластинкой, я совершаю крошечное усилие, и мне становится ясно - разжать эту хватку очень, очень легко. И как марки из растасканного ветром альбома, передо мной несутся зимние поезда, снежные вихри, вырывающиеся у них из-под юбок, мягкая дремлющая собака, морщинки на жёлтых обоях, нелепый горошчатый чайник с раскалённой ручкой, отстающая на оконной раме краска, у меня давно уже вовсю льётся по щекам, когда из-под прибывающей воды я замечаю двух вошедших в вагон ослепительно белых братьев лет шести и восьми, и сразу думаю - это же Юнатан и Карл , это же Нангилима, и вспоминаю, как плачу над большой зелёной книжкой, сидя по-турецки на диване с торчащими нитками, и мне десять лет, и пахнет снегом и съёмной квартирой, и на обложке - два мальчика, рыбачащих посреди яблочной кипени. Мне почему-то всегда казалось, что они сидят на дереве.
Они стояли, сжимая в руках букеты из молодой цветущей крапивы, обсыпанной с изнанки белыми круглыми цветками, и такой пронзительно зелёной, что звенело в глазах, и улыбались, и иногда срывали по одному цветочку, и ели, словно конфету.

Fri, 15 May 2009 22:16:36 GMT

Вот она, сила первого впечатления: по телевизору шёл трейлер фильма "Ангелы и демоны", а я гремела блюдцами, и когда Том Хэнкс с ужасом произнёс фразу "это иллюминаты", мне почему-то услышалось - "это хатифнатты". Теперь не могу спокойно смотреть на рекламу это фильма где-либо, и в моей голове картина фигурирует под рабочим названием "фильм про хатифнаттов".

Sun, 03 May 2009 10:43:20 GMT

Вначале она была избыточно, измученно зелёная, словно в тяжёлых колеблющихся рюшах - дело было к октябрю, и всё лето она давала тень, рожала канареечные, ожесточённые плоды, рассыпала их кругами на тёплом изрисованном асфальте, качалась и тянулась в горячей взвеси солнца и пыли, как бригантина под прибывающей, взболтанной со светом волной. Когда схлынуло лето, и пришли холода - перчатки, и бледные одутловатые томаты, и голландские печи - она была похожа на громадный жёлтый светоч, холодный фонтан; потом выпал снег, и она притворилась мёртвой. Я вовсе не замечала её несколько месяцев, оттирая ботинки от сжирающей их соли и зажигая свет в четыре часа.
И вот - в закрытых веках видно усилие, и белый сонный песок сыплется с кончиков ресниц, и дыхание становится тише; птицы лапами чувствуют его в напрягшихся ветках, и собаки ходят кругами, вдыхая наполненную корнями землю, и запах ожидания, бесплотный, прозрачный, как клеточный сок, расстилается от неё, будто от беременной женщины.
Я захожу в комнату, отделённую деревом от серого тёплого неба; я резала варёную картошку, и на пальцах ещё остался полупрозрачный восковой налёт от неё; от меня пахнет горчащей отварной кожурой, солью, крутым яйцом. На груше видны пульсирующие бугорки, набрякшие, обезумевшие от желания появиться; я сажусь рядом и смотрю на медленно отступающий сон, как будто наблюдаю отлив; веки начинают дрожать, и теперь достаточно одного звука; во дворе крикнул ребёнок.
Балкон распхнут, и тусклый свет, проходящий через перепутанные рангоуты веток, входит в ещё не видящие, мигающие глаза. Всюду коричневое и зелёное.
- Доброе утро.

Fri, 17 Apr 2009 07:56:55 GMT

Урок с Аней. Мы обсуждаем тему shopping - как что называется, различные виды магазинов, всякие точки зрения на процесс и т.д. В учебнике предлагается тест, озаглавленный "Are you a super shopper?"
- Now, can you explain who a shopper is?
- Нет, а можно я лучше переведу? Это понятно кто, это шопоголик.

Wed, 15 Apr 2009 08:37:00 GMT

Весна настолько плоха, что лето не может не оказаться хорошим. Я отчаянно болею, всё выходит с усилием и убогонько, ботинки остались только одни и без набоек, и каждый день надо до слёз пережёвывать, как жареную печёнку в детстве. Садясь ужинать в десять, я ем без всякого голода; я фарширую себя едой, наполняюсь от этого грузностью и стыдом, затем пишу какие-то никому не нужные письма, досадуя на опечатки, веду нелепые споры на нелепые темы, для чего-то делая вид, что они и вправду важны, забывая слова и путаясь в собственных доводах. Потом обычно оказывается, что на часах начало четвёртого.
Скомканные простыни, заусенцы; почему-то всё время завтра понедельник.
Я сплёвываю мятную, с красными прожилками пену и умываюсь, глядя на раздавленное лицо в зеркале; лоб отчего-то шелушится и покрыт прозрачной нежной стружкой, как пармезан на срезе. Во рту после зубной щётки сухо и горько, я иду в кухню за водой и спотыкаюсь о кошку, тикают часы; потом надо проверить, заперта ли дверь, я дёргаю, и замок подаётся, он оторван, из-под него сыплется мокрая деревянная труха, я быстро собираю её с пола, как просыпавшийся кофе, сложив ладони лодочкой, из комнаты шум, это моя бабушка, она плачет: надо найти серебряный образок, который спасает от язв на руках, он остался на съёмной квартире в шкатулке, но нельзя оставить незапертую дверь, потому что сбежит котёнок, прямо в лифтовую шахту, и сверху на него едет кабина, плоское днище с ржавыми краями, я отворачиваюсь, бегу по лестнице из подъезда, пахнет рвотой и фритюром.
Я вибрирую и плавлюсь, как будто розетка, в которую включены сразу десять приборов; через несколько секунд карусель медленно останавливается, и я понимаю, что мне просто трудно дышать из-за насморка. Я пью воду в кухне, пробираясь через предрассветную марь словно в аквариуме, и ложусь обратно.
Рядом со мной светлое тёплое плечо; длинный вдох, краткий выдох.

Fri, 03 Apr 2009 07:47:39 GMT

проснулась на час раньше, чем обычно, и ещё застала солнце. Во всю комнату через линзу балконного стекла налита горячая белая гуща, как на съёжившиеся зелёные яблоки - светлыми, тугими, пластилиновыми лентами льётся сладкое тесто. Неужели оно было там все эти дни, и как я могла его просыпать? Через час медленно потухающего штиля телефон на полу завозился и замурлыкал, и я вошла в территориальное море: вот сейчас я должна была открыть глаза и лежать, рассматривая серое небо за тёмным остовом высокой груши, обнимающей наш балкон.
Неделя одиночества оказалась мучительна вовсе не тем, чего я боялась; прожить сотню с лишним часов без профиля на соседней подушке, без обнимающих рук совсем не так трудно; гораздо страшнее то, что всё это время тебя некому отвлечь от тебя самой. Обретя вдруг массу времени, ты пристально разглядываешь себя, и мгновенно над тобой развёртывается какое-то страшное судилище, внутри твоего черепа заседает ненавидящий ареопаг, где у каждого из трёхсот обвинителей - твоё лицо.
Я так устала обороняться от себя, иногда мне кажется, что где-то там не осталось ни клочка живого места. Отчего-то самые жестокие вещи мне всегда говорила моя мама; я вроде бы и сбежала, чтобы не слышать их больше, но каждый день говорю себе их сама; уже почти доведя это до автоматизма, я регулярно принимаю у себя какие-то экзамены и нормативы, и почти ни разу ещё не получила зачёт. Однажды мама смотрела со мной фотографии, где я предстаю в виде пятнадцати килограммов ямочек и локонов цвета липового мёда; я сижу на корточках среди дымчатых пятен на нежно, розово засвеченной плёнке; я вся кругленькая и белая, как сырничек, в красных шортах и с красным пластиковым ведёрком, и чёрные ресницы, и молочные зубы, как гранатовые семечки, и крошечные сандалии, видимые уже не глазу, а воображению, и светлая солнечная зыбь сочащегося смолой соснового кратовского утра; и мама вдруг возьми и скажи: "боже мой, сколько же ты тогда обещала". И она уже, конечно, не помнит эту фразу, но это так хорошо и пронзительно было сказано, и мне так стыдно, что теперь я совершенно иссякла, мне нечего написать в объяснительной, и нечем апеллировать. Я стараюсь не представлять свои достижения в виде перечня; я надеюсь вменить себе в заслугу хоть мелочь, хоть безделку - может, какой-нибудь укол несвойственной мне щедрости, или удачную метафору, или, наконец, хоть полученную оценку, ведь должно же быть что-то, коли уж не получилось собрать настоящий урожай, коли уж вышло так, что я, вроде бы, и поливаю, и притеняю, и прореживаю завязи, но из раза в раз получаю зелёную гальку вместо яблок, тех, которые я так ждала, с мокрой зернёной мякотью, с тонкими венками, с горчащей глянцевой кожей. И я говорю себе - значит мало, значит - нужно ещё, или нужно спрашивать с себя меньше, или не жалеть себя так трогательно; и снова вижу ареопаг, смотрящий на меня в шестьсот глаз, прикрытых ладонями от солнца, смешанного с пылью и солью, и меня обдаёт пронзительной тишиной, а мама сейчас читает это и усмехается - как она высокопарно себе сострадает, посмотрите на неё.
Под вечер я забываю слова и мёрзну - теперь я могу часами сидеть под горячим душем, наблюдая за тем, как мои мокрые колени краснеют и наливаются, будто преющие в печке булочки, и кровь всё ближе всплывает к поверхности кожи; после этого я становлюсь шершавой и тёплой, как хлебная корка, и Л смеётся, проводя рукой по моему свежевыпеченному животу.
И как же я жду - если не оправдательного приговора, то хоть перерыва, ведь обвинители же иногда уходят в отпуск, и процесс приостанавливается до следующей сессии суда, верно?
И тогда они уйдут из моей головы, там воцарится плещущий воздух, взбивающий розы ветров, и в их чашках будут прозрачные малиновые капли, будут полоскаться мокрые ленты, и флюгеры придут в движение, и зелёные яблоки будут медленно падать в мелководье, и кивать из воды, как поплавки.

Wed, 01 Apr 2009 22:08:28 GMT

Unclear prospects от nuclear prospects отделяет одна маленькая опечатка. Несколько минут любовалась этим, по ошибке сделав её сегодня. Жаль, что не мне поручено строчить секретные депеши от имени министра обороны, а то забавно было бы.

Сегодня позади меня в маршрутке какой-то ширококостный парень торопливо, спеша понравиться, развлекал девушку в вязанной крючком шапочке и пластиковых серёжках. Он был не быдло и не уродец, а простой такой парень, с кудрями, с барашковыми обшлагами, русский как какая-нибудь поярковая шапка, как слово "слухать", как присвист и посвист. Он что-то обильно рассказывал ей, снабжая каждое имя собственное бесшабашным суффиксом, как будто с размаху вдаряя по плечу всякого, кто встречался ему в этом рассказе, и со всеми он был запанибрата, все у него становились Кирюхами, Вованами, Антохами, и девушку с пластиковыми серёжками пленяла эта свойскость-в-доску, эта компанейскость, вся эта бражкина братия. Они, видимо, были недавно знакомы, потому что ещё торопливо подлаживались друг под друга, когда им случалось вдруг по неловкости поспорить: "иногда выходит поднять серьёзные башли" - "а я слышала, сейчас ведь всем урезают, у нас из отдела девчонкам до тридцати урезали" - "не, ну у меня тридцать как раз и выходит. Ну может не тридцать, а, там, сорок. Пятьдесят один раз было" - "ну конечно, знаешь, это ведь зависит от того, что считать серьёзными башлями". Потом они замолкали на несколько секунд, мучимые своей оплошностью, и кто-нибудь говорил спасительную банальность вроде "всё же относительно, знаешь".
И я ехала и удивлялась, какая же я вдруг злая, что оба они, совершенно безобидно пасущиеся, вызывают во мне такое тоскливое раздражение; и пахло дождём, подмышками, тёплой мелочью, передаваемой куда-то вперёд за проезд.
Я слушала их, злилась и вдруг вспомнила, что, будучи маленькой, регулярно задумывалась о том, как поразительно устроено, что я про себя могу сказать "я". Это было ужасно интересное чувство, как приспать до бесчувственности руку и потом наблюдать за тем, как она постепенно прирастает обратно к тебе; я специально мысленно ощупывала то место, которое, должно быть, я занимаю в мироздании, и покрывалась гусиной кожей от удивления. Что вот рождаются дети, сначала они - истекающие белком свёртки, потом уже - человечки, и в каждом теплится огонёк, и моё "я" - один из них. Я упивалась непостижимостью того, что окружающие меня люди тоже смотрят на всё происходящее из своих тел, видят всё под каким-то совсем своим углом, и обозреваемый ими мир лишён такого простого объекта, как их собственное туловище, потому что для них оно - "я". Что у них тоже "я", у них тоже есть эта слепенькая замшевая изнаночка; и главным образом меня поражало то, что я населяю именно вот это тело, то, которое я мою в ванной и вижу в зеркале, а для кого-то оно - часть пейзажа, или объект каких-то чувств, или помеха в кадре.
Я почему-то думаю о лестничных пролётах, широких и светлых, как прилагательное "анатолийский", о тёплом асфальте, смущающем мою застенчивую голую пятку, о том, как скрипит букет тюльпанов, о том чувстве пронзительного внимания, от которого я всегда содрогаюсь, когда счастлива, потому что знаю, что сейчас запоминаю это на всю жизнь, и чувствую, как густо идут во мне секунды, попадая в меня, как из капельницы, и пульсируя, как "тихо, идёт запись".

Tue, 31 Mar 2009 22:44:50 GMT

да, ну и ещё, конечно, их уменьшительно-ласкательные суффиксы. Вчера на площади Европы бойкий парубок, держа ржавый мегафон в непристойной близости от своего пенного пивного рта, с характерными зазывными интонациями, всегда взлетающими вверх в наиболее противоественных местах, растягивая безударные слоги, горлопанил буквально следующее: "Мааааршруточка до города Ааадинцово, проходим, занимаем сваабодные места, посадочка уже началась". В магазинах барышни тебе всегда предлагают "вот эту модельку"; причём моделька обязательно куда-то "идёт"; это сказуемое меня тоже умиляет: "вот эта моделька у нас идёт с капюшончиком". Кроме того, у тебя сохраняется выбор из "эльки, эмки и эски", и если в первых двух случаях ещё можно получить удовольствие, мысленно рисуя себе двух этих поджарых боевых девок, то что делать с Эской - не совсем понятно.

сегодня я поняла, насколько голова запрограммирована на чтение: целый день безумно болело где-то позади глазных яблок, как будто их движения царапали и терзали что-то с внутренней стороны; при этом я не могла заставить глаза перестать реагировать на водоворот букв вокруг меня - рекламы, объявления, вывески, журнал рядом сидящей тётки, лейбл на чьём-то рюкзаке, описания маршрутов на троллейбусной остановке, правила пользования московским метрополитеном. Буквально вспарывая мне голову, слова сыплются из сетчатки в пылающую височную мякоть большм нечистым ворохом - то тонкими струйками, вроде большого малинового "почувствуй нашу любовь", то целым тротиловым ливнем - вроде газетного киоска, четвертующего глаз сразу на двадцать голосов. Потому что ведь всё, что ты читаешь, ещё сразу же произносится там внутри вслух, громко, отчётливо, командным голосом, и вот ты идёшь и слышишь, как разъезжается у тебя темечко, будто мокрая картонка, и над всем этим победоносно чеканится курс валют на проплывающем мимо обменнике.

Thu, 12 Mar 2009 17:12:24 GMT

Есть несколько стандартных ситуаций, в которых я способна на убийство. Одна из них - когда к тебе одной обращаются "девочки". Страшнее этого может быть только продолжение в первом лице и множественном числе. За фразу "так, девочки, сюда подходим", звучащую, например, из уст гардеробщицы или кассирши, необходимо без промедления и кровопролитно казнить.

У Байетт в Possession есть героиня по имени Мод, которая в процессе сложных любовных исканий и родовых мук самосознания то и дело натыкается мыслями на одну и ту же картинку: очень плотно застеленная, чистая, узкая, холодная односпальная кровать, до того белоснежная и стерильная, что глаза режет. Противостоит этому ассоциация с её последним кавалером, с которым ничего не вышло - тоже кровать, только большая, растревоженная и смятая, с переворошенным и взмокшим от любви бельём.
Как бешено иногда хочется в эту пустую и светлую, как в лечебнице, комнату, где нет работы для уха и глаза, и с поверхности тебе подаются только время и воздух, которые тело перерабатывает ритмично, медленно, с чуть слышным всасывающим звуком, как четырёхкамерная водолазная помпа; как приятно думать о том, как растягивается, раскладывается на прохладном полу твой скомканный позвоночник, будто выровненные на крупной круглой спице шерстяные петли, как ты становишься циклически работающей отлаженной машиной, и перед тем, как заснуть, слышишь метрический шорох лёгких, надувающихся и спадающих, как меха, слышишь, как токает на низких частотах твой пульс, неумолимее и дискретнее любой секундной стрелки, как методично делятся все твои клетки, одна за одной рождаясь на гигантском конвеере, падая с карусели станка, абсолютно одинаковые и равнодушные ко всему.

Mon, 09 Mar 2009 19:38:23 GMT

Ане исполнилось десять лет, она очень обстоятельна и серьёзна; я разрисовываю её тетрадку разноцветными вспомогательными глаголами, пока она сосредоточенно следит за мной, задумчиво жуя растянутый едва ли не до колен рукав своей кофты.
У Ани есть крошечный красный ноутбук, слегка залитый вишнёвым соком; мы отыскиваем в гугле, как выглядят Snapdragon, Larkspur и трогательный Love-in-the-mist - цветы, которые мечтает посадить мальчик Дикон из книжки "The Secret Garden" , которую мы читаем вслух. Аня проворно вводит названия и, находя картинку, каждый раз ахает и восклицает:
- Вот этот вот будет теперь мой любимый цветок!!
Вдруг компьютер зависает; Аня делает утомлённое лицо и какое-то время сердито щёлкает кнопками; затем всё гаснет и на экране появляется окошко с сообщением о том, что в таком-то приложении произошёл сбой, и не отправить ли, мол, сообщение об ошибке. Аня читает всё это, сморщив лоб:
- Чего? Об ошибке? В смысле, отправить им туда сообщение, что у меня всё сломалось? Да нет конечно, я совершенно не собираюсь кому-то там жаловаться на свою судьбу!

В Мерзляковском переулке есть маленький магазин, торгующий монументальными люстрами, которые по позолоченности и триумфальным габаритам вызывают стойкие ассоциации с интерьерами замков Людвига Баварского. Я шла недавно мимо и смотрела в витрину; потолоки там низенькие, не больше двух с половиной метров, и вот на них висят эти блещущие подвесками одиннадцатирожковые динозавры, все как одна - будто с потолка Большого театра, и им негде развернуться, и пространство будто заполнено тяжеловесными замедленными фейерверками.

Нынешние выходные - самые, самые ужасные за прошедшие полгода.

Sat, 21 Feb 2009 19:44:00 GMT

Нет ни одного чувства унизительнее любви. Никакая сила так не разносит в щепья всё вертикальное в человеке - ты поступаешься другими людьми, с лёгкостью идя на пренебрежение и неблагодарность или даже предательство по отношению ко всем, кому не повезло просто оказаться рядом или, не дай бог, стоять под стрелой; и цель, как кажется, оправдывает средства. Мало-помалу становясь единственной мотивацией к существованию, любовь последовательно вытравливает из тебя любые не связанные с ней приоритеты и интересы; всеми твоими поступками руководит неслыханно мощная, параллельная твоей воля, сопротивляться которой невозможно. В любой паре сохраняет себя только тот, у кого любовь протекает легче; второй же, всецело обуянный, тяжело раненый, с изрешеченным фюзеляжем, всегда немного несчастен, немного унижен, немного обделён; он ежесекундно меняет себя по невыгодному курсу - в обмен на своё превратившееся в труху самолюбие он получает позволение быть рядом. "Это того стоит, - твердит он себе, как мантру - любовь требует внутренней работы и известного усмирения своего я". Один говорит "нет, потому что я не хочу", другой - "да, раз ты так хочешь".
И вот ты понимаешь, что тебя-то уже нет, что тебе стоит больших усилий поддерживать с кем-то осмысленный разговор хоть на какую-либо отвлечённую тему; что в любом стороннем диалоге ты стараешься участвовать по минимуму, и ещё лучше - перевести своего собеседника в режим аудиокниги; он там себе тарахтит чего-то, и у тебя появляется немножко времени для того, чтобы сосредоточиться на мысли о том, как при наклоне вниз всплывают под кожей ровные бугорки позвоночника на чьей-то спине - мягкие, прямые, гребешком; как пахнет после кого-то в ванной, когда заходишь - и она наполнена чужим светлым паром, и у неё будто бы горлом идёт остаточная душистая пена, и на коврике следы узких ступней, и в раковине лежит, разметавшись, счастливое обесчещенное полотенце; или на чём-нибудь очень простом, вроде пары скомканных шерстяных носков, кинутых рядом с промокшими кедами.
И как смешно, что богат как раз униженный, что именно он - задаренный именинник, что когда всё это зарастёт и затянется, и спадёт жар, и сойдутся все пропасти, именно ему останутся золотые копи.
Хотя бы один раз в жизни каждый должен поиграть и белыми, и чёрными; и давать, и брать; и целовать, и подставлять щёку.

Wed, 11 Feb 2009 07:40:52 GMT

mihaylenko : Ты как скажешь что-нибудь иногда - ну хоть стой, хоть падай.
я: лучше стой, конечно.
mihaylenko (тут же, с восторгом) лучше и с той, и с этой!

Tue, 10 Feb 2009 21:53:41 GMT

Недавно была на концерте, где пел хор; все хористы держали в руках тёмные твёрдые папки с нотами, как полуоткрытые книги; издали были видны только белые листы, сложенные углом, отчего казалось, что каждый сжимает в руках большой бумажный корабль.
Два дня назад я стала на год старше Вали. Это какой-то отвратительный бред - как это вообще возможно. Она старше меня на месяц с небольшим, но всегда казалось - что гораздо старше, из-за того, что она уцепилась родиться перед самым новым годом, а я - в начале февраля. За тридцать с небольшим дней до меня Валя всегда становилась взрослее меня на одну цифру, перешагивала каждый маленький рубеж первой, будто возглавляла нашу пару на пути по какой-то неприятной узкой тропе и на всякий случай сначала испытывала на себе все сложности неизвестного нам обеим маршрута, а потом тихонько подтаскивала меня к себе по уже пройденной дороге.
Часто моя мама ходила со мной, глядя вперёд, особенно если торопилась и была утомлена моим нытьём - треугольная, наглухо запертая спина и рука, протянутая назад, в рассечённое только что сделанным шагом пространство, которое мама уже не видит, но точно знает - там бреду я, надутая, уставшая, бесконечно зависимая от этой вслепую протянутой сердитой руки, привязанная к ней послушанием и благодарностью, на невидимом поводке.
Один раз я упала, когда трусила так за ней - я так торопилась не отстать и попросить за что-то прощения, что заплела одну ногу за другую и рухнула, даже не помню на что; помню, что раскроила обе губы и потом рассматривала себя в зеркале, стараясь не двигать ртом - губы были сплошь в зелёнке и с внешней, и с внутренней стороны; она смешно окрашивала язык и зубы, и мама говорила, что я дракулито-вампирёныш. И сразу простила меня.
Наверное, это всё было не так или не случалось вовсе; тем не менее, я помню такую историю очень хорошо.
Помню, как ехала к Вале на день рождения на Молодёжную (тогда мне казалось, что я совершаю какую-то неслыханную, какую-то ливингстоновскую экспедицию), и читала "The mildenhall treasure" Роальда Даля в метро, и вот я еду по этой открытой филёвской ветке, впившись в свой разноцветный paperback, и как будто во внутреннем кино мне показывают рыхлую зернёную почву, английского землепашца за плугом, доброго, с жеребячьими губами, роговыми ногтями, в гробовых башмаках, его фантастическую находку - мутный, покрытый глиной и патиной, равнодушный ко всему клад - с кудрявыми серебряными кратерами, фиалами, заросшими пышной выпуклой гравировкой, чернёными тонкостенными кубками, римскими чашами, круглые тулова которых испещрены холодными литыми ирисами, лотосами, полуоткрытыми розанами, еду и вижу среди комьев встревоженной плугом глины, среди порванных колтунов корней, под нависшим толстым скальпелем сошника - в землю вмёрзшие, вмурованные тяжкие блюда, покрытые узорчатой серебряной чешуёй, хороводом виноградных лоз, точёными взмыленными вакханками, колесницами, хмельными фавнами с античными лодыжками.

Sun, 11 Jan 2009 15:18:14 GMT

Когда мне исполнялось не то пятнадцать, не то шестнадцать, ко мне в гости пришли шестеро девочек.

Валя 444chizha была мой самый главный друг - она принесла мне тогда самодельную жёлтую открытку с нарисованной структурной формулой из органической химии - сторукой и чудовищной, как индийская богиня Кали - и надписью Chemia Magistra Vitae est - в насмешку над нашим с ней телефонным разговором, в котором я рассказывала ей про то, как мучаюсь в лицее с ионными уравнениями. К открытке прилагалась большая картонная коробка с подарком - не помню, что в ней в тот раз было, зато отчётливо помню её саму: она была обклеена белой бумагой, и на каждом ребре этого импровизированного куба Валя чёрной ручкой написала по короткой дзенской притче. У неё всегда был жуткий мальчишеский почерк, такой, за который пишут "грязь" на полях тетрадки, он был маленький и мушиный, как-то под стать её ладоням - всегда суховатым, узеньким, смуглым, как будто обветренным.
Спустя пять с небольшим лет глухим летним утром Валя выпадет из окна - намеренно ли, случайно ли, никто так и не узнает. В последний раз мы с ней увидимся за несколько месяцев до этого - ночью мы будем разрисовывать старые драные майки принесёнными ею акриловыми красками, и пальцами есть консервированные вишни из банки.

Нюша chut_chut была самая красивая из присутствоваших - с ней так получалось всегда, куда её ни приведи, она оказывалась самая красивая. Она носила необычайную одежду и провоцировала на мысли о еде - волосы у неё были как мёд, щёки как клубничное суфле, а вельветовое полуплатье с гладкими металлическими пуговками - как сливовое варенье. Она говорила в нос, смеялась стоящими будто бы в профиль узенькими белыми зубами и всё время мазала губы прозрачным, как желе, розоватым бальзамом, доставая его пальцем из круглой жестяной коробочки с притёртой крышкой. Я никогда ничего о ней не знала, что вызывало у меня некоторое раздражение; от неё сладко и эфирно пахло, она изумительно рисовала и по-видимому, была на тот момент взрослее всех присутствоваших.
С Нюшей мы начнём отдаляться друг от друга по очевидным для обеих, но никогда не произнесённым вслух причинам - через три года мы перестанем общаться вообще, однако, что самое странное, сохраним друг к другу искреннее тёплое отношение.

Женя jenya_zlaya была Нюшиной конфиденткой. Приземистая и весёлая, с прямой чёрной чёлкой и низким голосом, она любила всякие разудалые абсурдности, секреты, альянсы, и видимо, недолюбливала меня.
С Женей я разминусь ещё быстрее, чем с Нюшей, и тоже насовсем.

Аня Д. говорила тоненько и быстро. Аня была смуглая и крошечная, с чёрными вьющимися волосами, в которые она периодически вплетала стразы, глазастая и нежная. Она сочетала в себе с десяток разных восточных кровей и была одной из лучших учениц в классе благодаря своей фантастической голове; ещё Аня говорила по-французски, носила каблуки, писала с наклоном в сорок пять градусов и называла меня тоже Аней, сопровождая начальное "а" распахиванием ресниц. Я получила в подарок непостижимые вещи из её мира маленьких перчаток, туфелек с помпонами и кукольной посудки - кажется, это были миниатюрные духи и что-то вроде арбузного спрея для тела.
Аня будет по инерции приходить ещё на несколько моих дней рождения. Поступив в институт, она превратится, насколько я понимаю, во что-то вроде всеин'язовской дивы; позже мы перестанем даже поздравлять друг друга с днём рождения.

С Аней alisa_koonen мы незадолго до этого дружили захлёбывающимся, неестественым образом где-то в течение трёх месяцев, потом смертельно разочаровавшись друг в друге - я пришла к выводу, что Аня неумна, а она - что я двуличная злючка. Мы тогда обменивались километровыми письмами, давали читать друг дружке свои дневники, шатались по магазинам без денег, строили прожекты и по очереди худели. Она была худощавая русая girl next door с синими глазами, серёжками и широкой лягушачьей улыбкой.
С Аней мы будем учиться на одном курсе, здороваясь в коридорах.

Наконец, Катя М. была поистине уникальный фрукт. Это было самое чистое и радостное сердце, которое можно себе представить; она была худенькой и длинной, как манекенщица, и могла неограниченно долго смеяться. Я никогда не видела, чтобы смеялись так - Катя смеялась до слёз, до коликов, она краснела и падала, она садилась на пол и закрывала лицо руками, она смеялась невероятным парализующим смехом, затем успокаивалась на секунду, смотрела на меня, всхлипывая и отдуваясь, и снова уступала волне хохота и бессилия, которая как будто накрывала её сзади; я смеялась с ней, но чаще всего не над тем, что изначально её рассмешило, а над тем, как чистосердечно и отчаянно хохочет она сама; Катя сидела со мной на всех уроках в лицее и вызывала моё безграничное и слегка покровительственное обожание; происходило так потому, что в нашем тандеме она почему-то признавала за мной интеллектуальное превосходство; на самом деле, она решала мою геометрию, пока я писала ей сочинения. Катя обладала невероятной добротой и ранимостью - я много раз видела, как младенчески и безутешно она плачет из-за обиды со стороны учителей, или когда нас с ней ловили на очередном дерзком списывании; у неё были невероятной красоты тоненькие пальцы с прозрачными и абсолютно безупречными ногтями, плоскими, как полукруглые лопаточки; она тогда получила в подарок перламутровый блеск для губ, который сверкал поистине безумным образом, и на каждой перемене победоносно мазалась им, корча Barby-doll мордочку и смеясь сама над собой; она всегда ругалась на свои длинные вьющиеся волосы, собирая их якобы секущиеся кончики в щепоть и поднося к глазам, и морщила при этом свой маленький нос, как будто смотрела на насекомое.
С Катей мы будем изредка переписываться и ещё реже встречаться. Всякий раз я буду поражаться тому, насколько она хороша. Из длинной, как гвоздичка, тощей мартышки она превратится в нечто, излучающее настолько обезоруживающую красоту, что она воспринимается почти как агрессия. Моя Катя, исписывавшая ладошки тригонометрическими формулами и выкрадывавшая дневник из учительской, станет со временем водить красную машину и переживёт одну очень страшную потерю.

Тогда после длительных препирательств мама согласилась уйти в театр на весь вечер седьмого февраля, и мы были предоставлены сами себе; было холодно и исключительно снежно, и мы решили по ролям начитать на магнитофонную плёнку цветаевскую "Метель". Я помню, как мы распределяем роли, щёлкаем кнопками и стараемся не двигаться и не хихикать, чтобы не портить дубли, как Валя путает ударение в слове "атлас", и у неё выходит "стан перетянут, в атласе ляжки", отчего следующая строчка "в страстных объятьях погиб, бедняжка", выходит у неё мультяшным голосом, сдавленным от смеха, который она силится сдержать, как Аня Д. тоненько, надменно, канареечным голоском выводит "Кажется, я принести велела дров?", как мы изображаем разливаемое по бокалам вино, плеща в стакан соком и забрызгивая магнитофон, как переслушиваем записанное, сгрудясь на полу и стараясь уловить собственные голоса среди щелчков и песка.

На аудиокассете я крупно написала "мы читаем "Метель".
Я бы сейчас столько отдала за эту запись, но не знаю, где она.