(no subject)
Мне казалось, что солнце непрерывно и ускоренно колесит по небу, как в туристических передачах про латинскую америку - описывает широкие быстрые дуги, разбрасывая лучи, сумерки и облака; собака наелась тогда какой-то дряни, и её беспрерывно рвало; я с ложки поила её фосфалюгелем, измазывая чёрный нос и звякая о её сахарные щенячьи клыки, и запирала на кухне на ночь, чтобы не спала со мной. Я ложилась почти всегда под утро; постель была оранжевая, тёплая и мятая, как у подростков в американских фильмах; на кухне в бутылке у меня стояла белая роза, которую я по нескольку раз в день подрезала, медленно заводя ножницы на полсантиметра выше кончика и с наслаждением смыкая их под ледяной проточной водой; в грязном сладком бокале, там, где донце становится ножкой, образуя выпуклый оптический пузырь, в течение двух суток под моим пристальным наблюдением умирала и покрывалась сахарным панцирем оса. Ночью приходила в движение пролегавшая за рядами гаражей и волнением деревьев железная дорога - полосы света медленно ползали взад и вперёд, я стояла на балконе спиной к комнате, взявшись за рамы обеими руками и раскачиваясь на узком пороге, и в глубине моего дома, похожего на одну большую детскую, уже спрятана была часовая бомба.
Думая про лето, я почему-то хочу только вот эти московские ночи, наполненные подвижными чёрными пустотами, ходами остывшего воздуха, парением занавесок, простором, пылью, пьянью на детских площадках, розоватым небом, чувством непрерывного скольжения - куда-то в тартарары, как Алиса, среди фонарей, ветра, ящиков с мелкими сливами, станций метро, сорвавшихся с веток, среди разлетающихся московских колец, пустых жёлтых газелей, наломанного жасмина; когда ты не из ханжества, не от страха, не по привычке, в действительно содрогаешься от мучительной благодарности за то, что вся твоя жизнь с тобой произошла, она идёт у тебя носом, горлом, ушами, и ты не знаешь, кому её адресовать, и всё время проводишь по лицу руками, как будто умываешься, и гудят от тёплого ветра верёвки балконом ниже.
