Кот наплакал

Тогда был медленный-медленный июль, он постепенно укорачивался, входя в меня, как хирургическая игла; ночами машины шумели не хуже прибоя; вдоль дороги, ведущей к дому от метро и уставленной разноцветными пивными бутылками, прямо не убирая их, люди в жилетах с флюоресцентными полосами разбивали узкие клумбы, превращая тротуар в рагу из земли, рассады и асфальтового крошева. Я ходила в мамином, разорванном под мышкой синем платье с матросским вырезом, гурченковской талией и крупными красными горошинами фламенко; темнело только под утро, в подъезде слезоточиво пахло корейской анисовой капустой, и все подносили к носу ладонь, ожидая лифт.
Мне казалось, что солнце непрерывно и ускоренно колесит по небу, как в туристических передачах про латинскую америку - описывает широкие быстрые дуги, разбрасывая лучи, сумерки и облака; собака наелась тогда какой-то дряни, и её беспрерывно рвало; я с ложки поила её фосфалюгелем, измазывая чёрный нос и звякая о её сахарные щенячьи клыки, и запирала на кухне на ночь, чтобы не спала со мной. Я ложилась почти всегда под утро; постель была оранжевая, тёплая и мятая, как у подростков в американских фильмах; на кухне в бутылке у меня стояла белая роза, которую я по нескольку раз в день подрезала, медленно заводя ножницы на полсантиметра выше кончика и с наслаждением смыкая их под ледяной проточной водой; в грязном сладком бокале, там, где донце становится ножкой, образуя выпуклый оптический пузырь, в течение двух суток под моим пристальным наблюдением умирала и покрывалась сахарным панцирем оса. Ночью приходила в движение пролегавшая за рядами гаражей и волнением деревьев железная дорога - полосы света медленно ползали взад и вперёд, я стояла на балконе спиной к комнате, взявшись за рамы обеими руками и раскачиваясь на узком пороге, и в глубине моего дома, похожего на одну большую детскую, уже спрятана была часовая бомба.
Думая про лето, я почему-то хочу только вот эти московские ночи, наполненные подвижными чёрными пустотами, ходами остывшего воздуха, парением занавесок, простором, пылью, пьянью на детских площадках, розоватым небом, чувством непрерывного скольжения - куда-то в тартарары, как Алиса, среди фонарей, ветра, ящиков с мелкими сливами, станций метро, сорвавшихся с веток, среди разлетающихся московских колец, пустых жёлтых газелей, наломанного жасмина; когда ты не из ханжества, не от страха, не по привычке, в действительно содрогаешься от мучительной благодарности за то, что вся твоя жизнь с тобой произошла, она идёт у тебя носом, горлом, ушами, и ты не знаешь, кому её адресовать, и всё время проводишь по лицу руками, как будто умываешься, и гудят от тёплого ветра верёвки балконом ниже.

Несколько раз введя в поисковиках словосочетание "Территория любви" - название спектакля, где играет Л - я получила не просто контекстную рекламу, а печальную трёхчастную поэму о человеке, поставившем под сомнение всё. Три объявления гласили:

- Нужен нормальный мужик?
Хватит гадать. Пройди тест и получи описание мужика для тебя.

- Введи номер телефона и узнай, где находится абонент.
Вся информация по карте. Вся территория России. Не дай себя обманывать.

- Насколько вы умны?
Узнай, тупой ли ты. Пройди iq тест. Оцени свой потенциал. 

Кто любит прачку, кто любит маркизу, а мне по-настоящему хорошо и спокойно, когда я что-нибудь пеку. Я пеку часто и неразнообразно, не очень ловко и не особенно эстетично, но со страстью, размахом и уверенностью, отличающими любого дилетанта. Из всех субстанций только тесто, пластилин и крупа обладают этим неописуемым осязательным магнетизмом, как чётки, как ещё не улёгшийся, с воздухом взбитый снег - когда ладони начинают повизгивать от желания, становятся вдруг гуттаперчевыми и умелыми, и ты тузишь тесто, как щенка, погружаешься в него, сжимаешь его в кулаки, а оно выходит между пальцами - липкими перепонками, ванильными, гладкими рюшами яичного цвета . И ты обязательно чешешь нос о плечо, прижмуря глаз, потому что руки все в сладости; ты крутишься, нагибаешься, приседаешь, переступаешь, встаёшь на цыпочки - доставая, дотягиваясь, открывая, вытаскивая, споласкивая - как будто стягиваешь всю кухню в одну живую сладкую точку, как будто из множеств создаёшь целое, спутывая, приводя их в единый узел,. Ты сама повторяешь чудо, заключённое в каждой буханке хлеба - рождение; и ожидание, и набухание, и вызревание, и липкость, и сырость, и воды. И наклоняешься над приоткрытой печкой, совея от медового пара и обмотав руку полотенцем, и густой скоромный воздух в духовке сворачивается и дрожит от волнения; а когда разгибаешься, то крестик, раскалённый от потоков жара, шлёпает тебя по груди, оставляя на коже, там, где под ключицами две косточки образуют выпуклый гребешок, маленькое красное тавро.
( Read more... )

Пришло какое-то странное время; моя голова стала работать только на вход, как вертушка при входе в зоопарк или такая, которую устанавливают в летках голубятен. Иногда я пытаюсь что-то из неё вытянуть, заставить себя придумать или произвести хоть что-то, но там абсолютно сухо и гладко, будто никогда и не было выхода, ничто не хочет быть ни сказанным, ни придуманным, ни - хоть из соображений гигиены - сплюнутым прочь.
Я стала болезненно пристальна к мелочам: я подолгу рассматриваю ободки чашек, с наслаждением точу цветные карандаши своего маленького ученика, разглядывая радужную пыль и пронзительно пахнущие стружки (смотри, какие локоны - говорит мне шестилетний Дениска) я замечаю покраснение вокруг чёрной точечки прокола в собственой ушной мочке, или призрачный отпечаток слов, выведенных мною же двумя строчками выше на странице,ещё блестящих от свежей чёрной пасты и прилипших к ребру моей левой, моей пишущей ладони - я переношу их дальше, отпечатывая тут и там, всё бледнее и бледнее, как эхо; из-за того, что я пишу дальше, я набираю на руку новых, мокрых и жирных строчек, накрывающих старые, и вся эта буквенная какафония мажет по всей странице, старое светит через новое, как хиреющие наследственные признаки, мешающиеся на новорожденных лицах с новой кровью - и так пока я не помою руки. Во дворе на асфальте, вздутом и мягком, всосавшем недельный объём дождя, кто-то уронил ведро побелки или белой краски, плотный такой пластилиновый шлепок, от неё во все стороны текут молочные реки, и собаки бегают по ослепительно белым кривым, как кометы, и так странно выглядят на чёрном белые следы, потому что кажется, что должно быть наоборот, и это как будто показано в негативе.
У Л есть очень характерное для него слово "аккуратный"- он пользуется им всегда, когда хочет что-то похвалить, и оно значит не совсем то, что у других людей. Аккуратный человек - это спокойный, добрый и постоянный, и который, например, вначале хочет обзавестись надёжной материальной базой, а потом жениться, не поддаваясь страстям. Аккуратный фильм - это что-то нежное, свежее, с чистой сюжетной линией и эстетически продуманным видеорядом. Аккуратно играть - это без царапин и сколов, последовательно, совершенно в мелочах и без всяких теневых мест. У него это большое-большое понятие, которое значит - чистоплотный, ясный, светлый, стабильный, сдержанный, гигиеничный, красивый, здоровый. Я думаю, что не особенно аккуратна.
Эти два абзаца задумывались как прелюдия к чему-то принципиально значимому, что теперь - я уже понимаю - не получится сказать.
Может, завтра.

Звереть, сидя в одной аудитории с людьми, которые начинают сдавленно хихикать и переглядываться, когда им читают лекцию о Фалесе Милетском - невероятная банальность.
И всё-таки как трудно НЕ звереть.

Да, а ещё я утром придумала слово "беззаботица" и не знала, куда бы его деть.

Ничем не унять детскую тягу к подведению в этот день каких-то воображаемых черт; к тому же, я зачем-то купила стопку плотной цветной бумаги.
Сегодня я переходила улицу, посередине которой сидела запаршивевшая, кудластая, чёрная собака с душераздирающей прямоугольной мордой терьера, совершенно не подходящей к большому мохнтому телу, и мокрой бородой, наполненной песком. Поток машин стопорился и гудел, расступаясь и обнимая её, как валун, а она смотрела перед собой будто неживая.
Дворы напонены преющей падалицей, лопнувшие плоды размазываются под колёсами машин, источая запах; дети прокатываются по ним на бегу, пятками оставляя на асфальте полосы шипящего коричневого сока; оградки впиваются в облокатившиеся на них деревья и заставляют стволы расплющиваться вширь каскадом крупных окаменелых побдородков, или ещё как будто у полной  женщины вытекают бока за пределы чересчур тесных брюк. Около помоек разложено блестящее от дождя старьё - перегнутые плешивые кейсы с задранной подкладкой и выбитыми пряжками, ряды отливающих зеленью банок с ржавыми донцами, похожие на стеклянную гармонику, ботинки с вываленными, как у собак, языками, стопки книжек, покрывающихся крупными фестонами от влажности.
Лето почему-то всегда приходит, а осень - возвращается, я ничем это не могу объяснить; все они невероятно похожи и от этого обдают меня особенно острым чувством круговоротности, возвратности, повторности - каждое лето пишется наново, что-то всегда перекраивается, или находится, или обрушается, - но потом начинается сентябрь, и это всегда одно и то же чувство беспомощного движения: как будто я маленькая и смотрю из окна едва-едва набирающего ход автомобиля на удаляющийся пейзаж; сковозь вращение бликов и радуг, сквозь разъезжание опрокинутых крон, отсветов и случайных отражений, сквозь собственный растянутый лоб, и искривлённые облака, бегущие по параболе, я внимательно смотрю, как удаляются предметы, как будто вытягиваемые из моего зрачка пылесосом, я уезжаю, не умея предсказать и понять этого движения, и людям снаружи, наблюдающим, как в стекле мешаются щёки, ладони и тучи, на мгновение обязательно кажется, что в машине меня нет.
И я понимаю - я по-прежнему пытаюсь перейти в следующий класс. Или отряд, или семейство.

Вот: я страсть как не люблю людей с активной жизненной позицией. Я не люблю тех, которые знают-чего-хотят; тех, которые держат руку на пульсе, не люблю политически осведомлённых, убеждённых, упёртых, не люблю борцов и стоиков, и даже побаиваюсь оптимистов. Я с ужасом отношусь к людям, наперекор вселенной идущим к Большой Цели, которой они Обязательно Добьются, к людям, которые намеренно ставят себя в конкурентные ситуации, живут в постоянном броске, считают свои и чужие баллы и очки, Верят в Себя, и - в самом отчаянном случае - говорят об этом окружающим. Мне внушает отвращение и тоску поигрывание желваками и демонстарция собственной несгибаемости со стороны людей обоих полов; всю жизнь я избегаю существ модели "Машка-стальная-ляжка", людей, берущих веса, настаивающих, доказывающих, грызущих удила; человек, готовый бороться за что бы то ни было, поднимая тучу пыли, вызывает у меня только страх: когда года два назад я нашла таракана в котлете, купленной в консерваторской столовой, мне ни на мгновение не пришло в голову потрясать им перед поварами. Для меня непостижимы люди, становящиеся старшими по подъезду, или председателями родительского комитета, или собирающие деньги на проездные; и безгранично загадочны те, кто имеют какие-то политические симпатии, радеют там за что-то, томятся, отслеживают, тратят себя на сопереживание чему-то общественному и многосоставному, чувствуют себя важнее и радостней, когда кто-то, с кем они ни разу не говорили, побеждает на выборах, смотрят, читают, неистовствуют, объединяются в общества. Я не верю в стоит-только-захотеть и я-вам-ещё-покажу; нет, я не потешаюсь над ними и не считаю такую жизнь чему-либо противоречащей; не знаю почему, я просто очень расстраиваюсь, видя человека, держащего свою жизнь в двойном нельсоне и победно озирающегося по сторонам.  
Самое смешное, что я с трудом могу сформулировать, что именно я готова этому противопоставить. Наверное, вот такое: 

..Все было  совершенно  ясно,  и  тем не  менее  Кнехт никогда не видел и не признавал этого в полном объеме. Ему было явно на роду написано как бы  автоматически, без усилий везде попадать в число избранных, находить восхищенных друзей и  высокопоставленных покровителей, ему не  было дано  право осесть в  тени у основания  иерархии,  а было суждено  постоянно приближаться к  ее  вершине  и  яркому  свету,  которым  та  озарялась.  Ему предстояло не подчиняться, не вести жизнь вольного ученого, а повелевать. То обстоятельство, что он заметил все  это позже, чем  другие,  находившиеся  в сходном положении,  давало ему  эту неописуемую дополнительную долю обаяния, эту  нотку  невинности. А почему он заметил это так  поздно и с  таким  даже
неудовольствием?  Потому что всего этого он вовсе не добивался и  не  хотел, потому   что  не  испытывал  потребности  властвовать,  не  считал  приятным приказывать,  потому  что  гораздо больше  желал  созерцательной  жизни, чем деятельной,  и  был  бы рад  еще  много лет,  а  то  и  всю жизнь оставаться неприметным  студентом,  любопытным   и   благоговейным  паломником  святынь прошлого, кафедральных  соборов музыки, садов  и  лесов мифологий, языков  и идей. Теперь, увидев  себя неумолимо вытолкнутым в vita  activa  (деятельную жизнь (лат.)), он гораздо сильней,  чем  дотоле,  почувствовал напряженность
домогательства,  соревнования,  честолюбия в  своем окружении, почувствовал, что его невинность  находится под угрозой и что сберечь  ее  не удастся.  Он понял, что должен теперь пожелать того, сказать "да" тому,  что было ему без его  желания  определено  и  назначено. 

Я верю в эту определённость и назначение, в тихие победы, победы без манифестов и талька на ладонях. Может быть, и вправду в моём ужасе перед vita activa во весь голос говорят смущение, робость и лень; но потенциальная опасность их уменьшается уже одним тем, что в какой-то мере я это осознаю.
Ещё вот я мыла вчера в миске едва выкопанный из земли лук  - с скользкими хрусткими головами, белыми, яблочными, постепенно зеленеющими к макушке, и длинными полыми вершками, полоскавшимися в воде как косы; это так было красиво.

Утром можно молчать; я медленно хожу по квартире, наслаждаясь тем, что по кафельной плитке можно ступать совершенно бесшумно; я ставлю ноги тесёмочкой, словно иду по канату или бордюру, и зачем-то соответственно раскидываю руки; балансирую, доверяя каждому шагу свой вес в полной тишине. Мои перемещения не мешают едва слышным самолётам, которые проплывают где-то в массах летнего воздуха, сквозь кроны деревьев, не отбрасывая тени.
( Read more... )

С ума сойти, насколько чудовищен слоган последнего телефона Nokia - вчера ехали по Волгоградскому проспекту, и я несколько раз подряд вздрагивала, потому что билборды справа с бодростью физкультурников призывали: "Nokia N97. Живи в потоке!"
Пожалуй, трудно вообразить себе нечто, привлекавшее бы меня - потенциального покупателя - меньше, чем жизнь в потоке; а ведь кто-то придумал этот слоган, и получил за него деньги.

 

Я выцыганила себе в подарок шаровары с тесёмками, крошечными маками и щемящими оборками из палевого шитья. Теперь мои голые ноги торчат из них, как палочки из облака сахарой ваты. Вчера, слушая, как они полощутся и парусят вокруг моих обсыпанных мурашками ляжек, я летала на цепочной карусели в парке Горького: как я дала себя на это уговорить, до сих пор не совсем понимаю. Стояла невозможная жара, всё кругом светлое и тусклое, как будто вымочено в отбеливателе, откуда-то с реки доносятся вопли терзаемых на американских горках, и я лечу по большому воздушному кругу, впившись сладкими от мороженого пальцами в цепочки, и морщусь от ужаса, потому что боюсь задеть ногами деревья и оградки внизу; а какие-то бесстыдные несокровенные дети за мной, скучая, говорят: "неа, совсем не страшно".
( Read more... )

Он должен был быть: месяц сарафанов.
Месяц пикников в рослой - выше меня - траве, месяц колокольчиков. Остывающих ночами улиц, продранных сандалий, забытых ключей. Месяц гостей, предупреждающих о себе звонком сразу в домофон, и скорее всего в полвторого ночи; качелей, вертящихся юбок, тёплых валунов, кошек, выглядывающих между ветвей. Месяц без дней недели, искуственного света, без сна и без слёз, месяц отъездов. Месяц событий - еле упиханых в тридцать дней, как в раздутый чемодан, тех, которые потом можно распаковывать целый год, особенно в суицидальном ноябре, среди темноты и авитамноза. Месяц солёных волос, обожжённых лопаток, книг, лишившихся обложки и приобретших морщины от мокрых пальцев - месяц банальностей. Месяц непрерывно рожающей, как глупый смородиновый куст, духовки. Месяц балконов, льняных салфеток, сливовых косточек, ночёвок не дома, бретелек, праздношатаний, записок, заучивания стихов, ночного аппетита, сырых полотенец, месяц сладких пальцев и усталых ног, и главное - уверенности, бесшабашной и потайной, что всё это только разбег, что самое главное будет потом. То, что расположилось в самой сердцевине лета, никем не подсмотренное, надёжно укрытое клевером, морскими приливами, детскими книжками - такое фантастическое, что его и вымолвить страшно, о нём и мечтать неловко.
Мне не нужно было так много о нём думать и так часто его воображать. Мне снится, будто я выбрасываюсь в ночь из большого окна какой-то немыслимой высотки, из тёмной комнаты с громадной диктаторской кроватью по пояс, и пугающими стремянками, и молчащими, но очевидно населёнными складчатыми портьерами - я выбрасываюсь с подоконника и тотчас лечу через плотный прохладный воздух, как на титанических качелях, подвешенных где-то за пределами всего вообразимого; чувствуя, как взлетает во мне ошалевшее от ужаса сердце, я лечу, как будто в ворохе хлопающих чёрных простыней, и развожу темноту плывущими руками, описывая крупные дуги; подо мной мерцает мокрая Триумфальная площадь, совершенно пустая, с зарывающимся в землю, как река, Садовым кольцом, с призрачной гостиницей Пекин, подвешенной над мокрой брусчаткой и готовой взлететь ко мне очень по-витебски, по-шагаловски, там внизу моросит дождь и светят фонари, и нет никого, кроме памятника; и темнота за мной наполнена парящими с тихим звоном пятипалубными театральными люстрами, с их подвесками, цепочками, серёжками, они колышутся в невесомости; они рассевают на лету косяки одинаковых мутных хрусталиков, похожих на потоки риса, и обгоняют меня, медленно вращаясь.

Вчера был такой ветер, что деревья кренились и выли, и пыль мчалась через темноту вихляющими кольцами, как гигантское серсо. Я бежала к подъезду, облепленная ледяным платьем, и надо мной толкались тонны синего воздуха, и меня то и дело обдавало крупными каплями, и полное ощущение было, что я бегу по дну разверзшегося моря, по узкому каньону внезапного отлива, как будто два громадных водяных жернова разошлись на мгновение, вдыхая и обнажив тонкий светлый пробор девственного дна, и уже слышен скрежет сходящихся обратно рёбер, и узится суша, готовая к удару.
( Read more... )

И в каждом глазе у меня столько воды и соли, что картинка кривится и кренится, и под нижними веками кто-то как будто рисует мне бесконечную медленную стрелку, вытравливает кислотой; я боюсь моргнуть, и чувствую, как глазные яблоки тонут и катаются, как две круглые карамелины под чьим-то играющим языком, и всё идёт разводами, оплывает, напрягается - бывает, если в чашке - воды с верхом, и на ней образуется прозрачный выпяченный глаз, трепещущий, как желе, от своей готовности пролиться, распятый силой поверхностного натяжения. И всё тает, кружится, размазывается, распухая и сжимаясь, попадая в раскрошенную линзу; я оказываюсь среди плавучих пастозных пятен, и вдруг отчётливо ощущаю нитку, всё это время держащую меня на плаву, тоненькую гнутую орбиту, по которой я еду, аккуратно складывая предметы и звуки вокруг себя в слитную картинку, выбирая на неё ту или иную реакцию, называя её, предсказывая следующую; я чувствую, как в моём черепе бесконечно складывается химический стомиллионный пазл, содрогаясь от электричества, пружиня, как стрекозиный глаз, укладывая во что-то связное и осмысленное груду разноцветных масс, поток шумов, текущий отходами хаос, через который проложена моя орбита. Я чувствую, как нитка натягивается и звенит - и издалека вижу, как оно было бы, потеряйся в этом пазле один кусочек; я вижу, как размыкаются все звенья и с опускающимся шумом встают турбины; все связи вдруг рвутся, и мир перестаёт складываться в картинку, оставаясь набором шаров, лучей, плоскостей, волн; я как будто уношусь каким-то встречным течением, молча созерцая заваленный цветными валунами берег; домики становятся кучками кубиков, лес - мешаниной углов и линеек, и в своём роршахе я больше не могу отыскать ни располовиненного яблока, ни летучей мыши, ни двух людей за чаепитием  - а только симметричную и безмолвную кляксу. И вдруг я понимаю - как фантастически близок этот порог, как просто сойти с ума, я чувствую, что, смыкаясь с действительностью ежесекундно, как иголка с пластинкой, я совершаю крошечное усилие, и мне становится ясно - разжать эту хватку очень, очень легко. И как марки из растасканного ветром альбома, передо мной несутся зимние поезда, снежные вихри, вырывающиеся у них из-под юбок, мягкая дремлющая собака, морщинки на жёлтых обоях, нелепый горошчатый чайник с раскалённой ручкой, отстающая на оконной раме краска, у меня давно уже вовсю льётся по щекам, когда из-под прибывающей воды я замечаю двух вошедших в вагон ослепительно белых братьев лет шести и восьми, и сразу думаю - это же Юнатан и Карл , это же Нангилима, и вспоминаю, как плачу над большой зелёной книжкой, сидя по-турецки на диване с торчащими нитками, и мне десять лет, и пахнет снегом и съёмной квартирой, и на обложке - два мальчика, рыбачащих посреди яблочной кипени. Мне почему-то всегда казалось, что они сидят на дереве.
Они стояли, сжимая в руках букеты из молодой цветущей крапивы, обсыпанной с изнанки белыми круглыми цветками, и такой пронзительно зелёной, что звенело в глазах, и улыбались, и иногда срывали по одному цветочку, и ели, словно конфету.

Вот она, сила первого впечатления: по телевизору шёл трейлер фильма "Ангелы и демоны", а я гремела блюдцами, и когда Том Хэнкс с ужасом произнёс фразу "это иллюминаты", мне почему-то услышалось -  "это хатифнатты". Теперь не могу спокойно смотреть на рекламу это фильма где-либо, и в моей голове картина фигурирует под рабочим названием "фильм про хатифнаттов".

Вначале она была избыточно, измученно зелёная, словно в тяжёлых колеблющихся рюшах - дело было к октябрю, и всё лето она давала тень, рожала канареечные, ожесточённые плоды, рассыпала их кругами на тёплом изрисованном асфальте, качалась и тянулась в горячей взвеси солнца и пыли, как бригантина под прибывающей, взболтанной со светом волной. Когда схлынуло лето, и пришли холода - перчатки, и бледные одутловатые томаты, и голландские печи - она была похожа на громадный жёлтый светоч, холодный фонтан; потом выпал снег, и она притворилась мёртвой. Я вовсе не замечала её несколько месяцев, оттирая ботинки от сжирающей их соли и зажигая свет в четыре часа.
И вот - в закрытых веках видно усилие, и белый сонный песок сыплется с кончиков ресниц, и дыхание становится тише; птицы лапами чувствуют его в напрягшихся ветках, и собаки ходят кругами, вдыхая наполненную корнями землю, и запах ожидания, бесплотный, прозрачный, как клеточный сок, расстилается от неё, будто от беременной женщины.
Я захожу в комнату, отделённую деревом от серого тёплого неба; я резала варёную картошку, и на пальцах ещё остался полупрозрачный восковой налёт от неё; от меня пахнет горчащей отварной кожурой, солью, крутым яйцом. На груше видны пульсирующие бугорки, набрякшие, обезумевшие от желания появиться; я сажусь рядом и смотрю на медленно отступающий сон, как будто наблюдаю отлив; веки начинают дрожать, и теперь достаточно одного звука; во дворе крикнул ребёнок.
Балкон распхнут, и тусклый свет, проходящий через перепутанные рангоуты веток, входит в ещё не видящие, мигающие глаза. Всюду коричневое и зелёное.
- Доброе утро.